«Мама, ты ведь в морге работаешь? Покажи мёртвых!»

Разговор с мамой-патологоанатомом — о профессии, смерти и семейных ценностях 

«Моя мама сегодня вышла на работу. Мы позавтракали и приехали ей помогать. У мамы сегодня два трупа, но она их оставит на завтра», — так начинается одно из видео* в блоге у Анастасии Волоховой. Это один из роликов о работе, в съёмках которого участвуют её дети. 

Анастасия — врач-патологоанатом, а ещё — мама двух дочерей: восьмилетней Емилии и семилетней Марфы. Недавно она начала активно выкладывать шуточные видео со своими детьми: вот они делают уроки в морге, вот смотрят в микроскоп и определяют патологии, а вот — отвечают на самые популярные вопросы от подписчиков. 

Мы поговорили с Анастасией о том, как работа патологоанатома влияет на жизнь и семью и как говорить с детьми о смерти и мёртвых. 

— Наибольший отклик вашей аудитории вызывают видео, где дочери рассказывают про вашу работу. Люди под этими рилсами делятся и своими историями, отмечая, что из-за профессий родителей у них происходили разные «деформации». Какие профдеформации ваша работа дала дочерям?

— Когда я шла в патанатомию, я переживала: «А вдруг мои дети не поймут? Вдруг это их ранит? Вдруг для них моя работа всегда будет чем‑то мрачным?»

Если говорить про «профдеформацию» — наверное, она есть. Но не в том смысле, что они пугаются или замыкаются. Скорее в том, что они с детства привыкли к мысли: не всё в жизни бывает удобно и красиво, и смерть — это часть реальности, а не что‑то, о чём нельзя говорить. Они умеют слушать сложные вещи без истерик, задавать прямые вопросы и не прятаться от ответов.

Иногда я замечаю это в мелочах. Кто‑то из взрослых в компании неловко замолкает, когда речь заходит о чём‑то медицинском, старается перевести тему, будто если не сказать вслух, то и не случится. А дочки спокойно продолжают разговор. Не ради эпатажа, а просто потому, что для них это не табу. Они воспринимают эту сторону жизни адекватнее, чем многие взрослые.

И, наверное, в этом и есть главный итог. Не в том, что они знают, как выглядит зажим Кохера или что написано в [анатомическом] атласе. А в том, что у них выработалось спокойное, уважительное отношение к чужой боли, к чужой истории, к тому, что не всегда имеет счастливый конец. И при этом — без цинизма.

Мне кажется, это даже не «издержка». Это такой неожиданный, очень взрослый навык, который они получили не потому, что хотели, а потому, что росли рядом с моей работой. И я за это благодарна — и профессии, и им.

— Как и почему вы выбрали профессию патологоанатома?

— В медицинском вузе меня особенно влекла фундаментальная наука. Патологическая анатомия казалась чем‑то вроде детективной истории: под микроскопом словно собираешь улики, чтобы выяснить, что стало причиной недуга. Моя работа — в умении видеть тонкости: различать едва уловимые оттенки и текстуры, замечать мельчайшие детали, а потом на основе этих нюансов выстраивать чёткую логическую картину и понимать, что происходило в организме пациента.

Конечно, поначалу одолевали сомнения: в обществе бытует немало мрачных стереотипов о такой специальности. Но я прислушалась к себе — и не пожалела. До того как поступить в ординатуру по патологической анатомии, я работала терапевтом. Этот опыт помог осознать главное: не каждый пациент одинаково ответственно относится к диагностике, лечению и регулярному наблюдению. А мне было важно докопаться до сути и получить ясный, однозначный ответ — и именно у секционного стола или за микроскопом я могу найти эти ответы сразу, без долгих ожиданий.

— Как вы рассказываете детям про работу?

— Поначалу, когда дети были совсем маленькими, я говорила просто: «Я доктор, помогаю людям». Без лишних уточнений. Хотелось, чтобы в этом слове для них было что-то надёжное и доброе — как в детской картинке, где врач в белом халате спасает всех подряд.

Дети становились старше, иногда бывали у меня на работе. Видели ту самую атрибутику — всё, что неизбежно окружает мою специальность. И, конечно, начали задавать вопросы. Прямые, честные, без оглядки на то, что взрослым такие темы порой кажутся слишком тяжёлыми.

Самым трудным оказалось удерживать баланс между правдой и детской психикой. Хотелось, чтобы они понимали: моя работа — это тоже помощь, даже если она выглядит не так, как в сказках. Чтобы в их глазах она не становилась чем-то мрачным, а оставалась служением. И при этом не прятать реальность за красивыми словами.

Дети приняли это как часть мира, где не всё бывает хорошо, но всегда есть люди, которые стараются разобраться, понять, помочь. И где помощь может выглядеть по‑разному. Мне кажется, они гордятся тем, что мама делает важное дело, пусть и непростое.

— А в школе детей спрашивали, кем работает мама?

— Спрашивали. Но на тот момент они знали лишь, что мама — доктор. О том, что мама работает в морге и работает с мёртвыми, они узнали от своих одноклассников, которым рассказали их мамы — мои подружки. После этого они как-то пришли ко мне и сказали: «Мама, ты ведь в морге работаешь? Покажи мёртвых». А я им ответила, что мёртвых нету, мама всех уже вскрыла!

— Водили ли вы когда-то дочерей в морг, показывали ли им инструменты, тела?

— Нет, никогда не водила. И не могла этого сделать: по закону доступ в такие помещения строго ограничен, туда допускаются только специалисты, прошедшие необходимые процедуры и имеющие соответствующий допуск. Для детей это не предусмотрено ни санитарными, ни этическими нормами.

Но профессия всё равно просачивалась в быт. Мы с дочерьми столько раз листали анатомические атласы, что они теперь неплохо знают, как устроено тело. Не как студенты‑медики, конечно, а так — по‑домашнему, с вопросами, с разглядыванием картинок за чашкой чая.

Мне хотелось, чтобы моя работа не была для них чем‑то отдельным, пугающим и закрытым. Чтобы они видели: это труд, в котором есть и наука, и аккуратность, и желание разобраться. Кажется, эта спокойная интонация у нас прижилась.

— Когда и как вообще с детьми говорить о смерти?

— Я бы не стала говорить про универсальный момент — каждый родитель чувствует это по‑своему. В нашей семье такой вопрос даже не стоял: дочки столкнулись с потерями в семье довольно рано, и тема смерти естественным образом вошла в нашу жизнь задолго до каких‑то специально подобранных слов.

Я просто была рядом, когда тема смерти у нас возникла: отвечала на вопросы, не прятала слёзы, не делала вид, что ничего не случилось. И при этом старалась сохранять эту самую интонацию — без надрыва, но и без отстранённости. Чтобы ребёнок понимал: горе — это тяжело, но его можно прожить вместе.

И да, это было непросто. Но, наверное, именно потому, что они узнали о смерти не из абстрактной беседы, а через реальную боль и заботу друг о друге, для них в этой теме сейчас нет пугающей тайны. Она остаётся грустной, важной, бережной, но не запретной. А как и когда говорить об этом в других семьях — тут, мне кажется, только родители могут почувствовать, что сейчас будет самым верным.

— В детстве многие мечтают о том, кем станут. Кем ваши дети хотят стать? 

— Героинями. Если честно, я бы не сказала, что они всерьёз об этом задумываются. Эти разговоры про «стану как мама» или «буду стоматологом» — они скорее из серии «а вот было бы интересно». 

Дочки любят фантазировать, примерять на себя разные роли: сегодня — врач, завтра — архитектор, послезавтра — режиссёр. И в этом есть своя прелесть: мир для них пока огромный, и в нём хочется попробовать всё.

Когда они говорят про патологоанатомию, это не про карьерный план на десять лет вперёд. Это скорее о том, что им нравится сама идея поиска: узнать, почему так вышло, найти причину. А стоматология всплывает, наверное, потому, что звучит чуть понятнее, ближе к обычной жизни. Но ни то, ни другое они не воспринимают как окончательный выбор — скорее как одну из дорог, по которой любопытно пройти хотя бы пару шагов в воображении.

— А вы кем мечтали стать?

— Удивительно, но я с самого детства хотела заниматься именно патологической анатомией. Не просто «стать врачом», а именно этим — разбираться в причинах, видеть то, что скрыто, понимать, где и почему что-то пошло не так. Эта тяга к разгадке жила во мне всегда, даже когда я не знала всех правильных слов.

Но при этом… я ужасно боялась разочароваться. Боялась, что, когда доберусь до этой профессии, она окажется совсем не такой, какой я её себе представляю. Что вся эта романтика поиска рассыплется о рутину, или что я просто не справлюсь, не выдержу, пойму, что это не моё. Из‑за этого долго не говорила вслух о своём желании — будто если не произнести, то и не придётся сталкиваться с возможным разочарованием.

— В итоге опасения не оправдались?

— Первый раз был такой же, как и все последующие, просто всё было гораздо медленнее. Первое вскрытие заняло час: движения были медленные, не отточенные. Сейчас я уже с первого взгляда на труп знаю, где надо посмотреть повнимательнее, как сделать всё быстрее. 

— А какой самый запоминающийся случай в вашей практике?

— Как-то пришла молодая девушка за справкой для своей умершей мамы. Она спросила, от чего та умерла. У мамы было обнаружено злокачественное образование в молочной железе, а так как эта вещь часто наследственная, то я посоветовала и девушке сдать онкомаркеры. И вообще сказала, чтобы она регулярно проверялась и держала это на контроле. 

Через десять месяцев я закрывала протокол уже пожилого мужчины: у него была страшнейшая лимфома. И только я закрыла протокол, и заходит эта же девушка. Это был её папа. Меня тогда бросило в дрожь: получается, у неё по обе стороны в анамнезе есть злокачественные образования у родственников. В общем, сказала всё это держать на контроле… 

— Как общество в России относится к теме смерти? 

— Тема максимально закрытая. У нас не принято об этом говорить спокойно, без подтекста. Смерть стараются отодвинуть, не называть прямо, будто если не произносить слово, то она станет чуть менее реальной. Да и при знакомстве со мной реакция бывает разной: от неловкого молчания до осторожных вопросов. Я к этим паузам давно привыкла: чаще за ними не равнодушие, а просто слой мифов. Именно поэтому я и веду блог — чтобы эти мифы понемногу разбирать. Хочу показать реальную жизнь в профессии: что это в первую очередь наука и поиск ответов, а не сплошной мрак.

Особенно важно это для студентов: многие боятся идти в патологическую анатомию из‑за стереотипов, и мне хочется дать им опору, снять страх. Если благодаря блогу хоть один человек решится попробовать то, что ему интересно, — значит, всё не зря.

— Как коллеги относятся к тому, что вы публично рассказываете про свою работу? 

— Очень спокойно, а если точнее — с поддержкой. И коллеги, и руководство понимают, что я показываю работу максимально аккуратно, строго в рамках закона: никаких персональных данных, никаких деталей, по которым можно опознать человека. Всё, что попадает в блог, проходит внутреннюю проверку на этичность — я сама себя держу в жёстких рамках.

Для меня важно, чтобы блог оставался познавательным, а не сенсационным. Я рассказываю про науку, про методы, про то, как мы ищем ответы, показываю рутину, но так, чтобы это не превращалось в зрелище. И как раз эту грань коллеги чувствуют и уважают.

Я помогаю снимать стигму, а они помогают делать это грамотно. И мне от этого гораздо спокойнее: я знаю, что не иду против профессиональных норм, а, наоборот, опираюсь на них.

— Как выглядит график врача-патологоанатома?

— Врачи и правда работают очень много. У клинических врачей постоянно какие-то дежурства, нестабильный рабочий график. И я всегда считала, что работа патологоанатома — это не семейная работа. Хотя, как оказалось, наоборот.

А после рабочего дня я спокойно еду забирать дочек из школы, и мы продолжаем жить свою жизнь — с танцами, музыкалками, развлечениями и всем остальным. Так что в этом плане работа патологоанатома очень положительно сказывается на семье.

— А как выглядит ваш отдых? 

— Честно говоря, я не из тех, кому нужно «отключаться» в полном одиночестве — мне ближе активное время вместе с детьми. Люблю, когда день получается подвижным: прогулки, какие‑то вылазки, игры, где можно побегать и посмеяться. Для меня это лучший способ выдохнуть: видеть, как они загораются какой‑нибудь простой идеей — и просто идти за этим настроением.

Ещё регулярно хожу в спортзал. Там уже другой ритм — собственный, собранный. Тут и дисциплина, и возвращение себе опоры: когда тело работает, голова будто раскладывает всё по полочкам.

В итоге получается баланс: где‑то я веду, где‑то — дети. Но главное: мы в движении. И мне это очень нужно, чтобы чувствовать, что жизнь шире одного рабочего дня.

*Ссылка ведёт на соцсеть Instagram, которая принадлежит компании Meta, признанной в РФ экстремистской организацией, её деятельность запрещена.

В оформлении материала использованы фото из личного архива Анастасии Волоховой. Коллажи Лизы Стрельцовой