Психолог Юлия Леликова рассказывает, как работает психика ребёнка, выросшего в семье алкоголиков
В издательстве «Бомбора» вышла книга «Лишённые детства». Её написала Юлия Леликова, психолог, эксперт по работе со взрослыми, выросшими в семьях с родителями-алкоголиками.
«Эта книга — квинтэссенция моего личного пути многолетнего профессионального со взрослыми детьми алкоголиков. В ней описаны реальные состояния и узнаваемые истории, даны терапевтические объяснения и домашние задания», — пишет автор. Сама Юлия также росла в семье, где у одного родителя была алкогольная зависимость.
С разрешения издательства публикуем отрывок из главы «Таких, как я, любить нельзя».
От него пахло уверенностью и добротой — запахом, который я, даже повзрослев, ещё долго путала с безопасностью. Это был не одеколон, а идея: я знаю, как правильно. Игорь Владимирович откинул полог и сказал спокойно, без нажима, почти ласково:
— Заходи, сейчас всё решим.
И кивнул внутрь так, будто приглашал не в походную палатку, а в кабинет психотерапевта, где меня непременно приведут в порядок.
Я повиновалась. Я никогда не спорила с тренером. Хорошие и послушные девочки так себя не ведут. Они не перечат взрослым, не хамят, не устраивают сцен и не выдумывают опасность там, где взрослый говорит, что всё под контролем.
Это был обычный подмосковный лагерь, в который родители отправляют детей на спортивные сборы. Пахло костром и кашей из котелка, мы много тренировались, смеялись и иногда бренчали на гитаре.
Мне казалось, я наконец-то попала в нормальность, где взрослые ведут, взрослые отвечают, взрослые защищают. Это было именно то, чего мне так не хватало дома, — стабильность и предсказуемость.
Я изголодалась по одобрению, по опоре, по простому сообщению: я вижу тебя, ты хорошая девочка, ты стараешься, ты в порядке, рядом со мной тебе ничего не угрожает. Поэтому любая уверенность и доброта со стороны казались мне редкой валютой. И я сразу начинала за ними тянуться.
В палатке было тесно и душно. Ткань пахла сыростью, землёй и дешёвыми сигаретами. Тренер велел поднять руки — будет осмотр на наличие клещей. Мне только исполнилось пятнадцать.
Я стояла и старалась быть правильной: не морщиться, не спорить, не задавать лишних вопросов. Я вообще тогда жила так, будто моё «нет» — это что-то невежливое. В семьях с зависимостью чаще учат не границам, а адаптации. Почувствовал дискомфорт — проглоти. Стало страшно — молчи. Не нравится — потерпи. Твоя задача не в том, чтобы решить, как тебе с этим, а в том, чтобы не ухудшить.
Внезапно его руки стали другими. Не взрослыми и добрыми, а липкими и тяжёлыми. Он прижался ко мне, начал тереться и что-то бормотать, как будто уговаривал не меня, а собственную совесть.
Внутри меня все выключилось. Не киношно: без крика, без драматической музыки и красивой борьбы, просто кто-то опустил в щитке рубильник, свет пропал, осталась лишь темнота и механика. Рот пересох, тело парализовало, сердце стучало отдельно от меня. Я не закричала, не ударила его, не выскочила из палатки. Просто замерла.
Если ты когда-нибудь замирал в опасности, то понимаешь: это не слабость. Наша нервная система в критический момент делает единственное, что умеет, — помогает нам выжить.
Меня потом не раз спрашивали с холодным удивлением: «Почему ты не?..» Как будто у меня в кармане лежала инструкция, как правильно сопротивляться. Меня никто и никогда этому не учил. Мне не показывали, как это — отстаивать себя. В нашем театре имени МаПы не было спектакля о том, как защищать собственные границы. Я знала лишь одно: если взрослый сильнее — стань меньше. Если кричит — стань тише и сделай так, чтобы тебя не было.
Та история в лагере — логичное последствие моих первых детских решений, которые я потом ещё долго буду носить в своем теле как встроенную функцию: если опасно — замри.
Я не кричала. Мне было стыдно. Мой стыд вообще был каким-то странным и неправильным — не за него, за себя. Словно происходящее мгновенно делало грязной именно меня. Словно если я сейчас закричу, выбегу, скажу, то позор прилипнет не к нему, а ко мне. В семьях, где много стыда и мало защиты, ребёнок рано усваивает опасную вещь: если случилось что-то страшное, сначала нужно спасать не себя, а думать о том, как это будет выглядеть со стороны. Поэтому стыд парализует взрослых детей алкоголиков не хуже страха.
Тренер не останавливался, он напирал все сильнее. Отвлекся лишь на мгновение, чтобы снять штаны. До сих пор не знаю, как у меня получилось тогда вывернуться. Будто внутри проснулся дикий зверёк, который слишком долго был послушным и домашним.
Я выскочила вон из этой палатки, вон из того места, которое мне ещё секунду назад казалось безопасным. Я шла куда-то в лес, в темноту, не оглядываясь. Ноги ватные, руки чужие, в голове гул.
Я не плакала. Мы, взрослые дети алкоголиков, часто не плачем там, где «положено». Мы плачем потом. Или не плачем вовсе. Потому что слезы в нашем детстве часто были не облегчением, а дополнительной опасностью: тебя могли высмеять, пристыдить, обвинить и даже наказать за них.
Но я отчетливо чувствовала послевкусие: мерзкое ощущение грязи, липкую плёнку на коже, которую невозможно смыть. Это было больно. Больно от осознания: доброта может быть маской, уверенность — оружием, авторитет— ловушкой.
У меня не болело тело от его прикосновений. Болело внутри, ведь это сделал человек, которому я доверяла. Взрослый, на которого мне велели опираться. Тот, кто должен был следить, чтобы со мной ничего не случилось. Все повторилось. Со мной уже так делали — не с телом, а с душой. Отец тоже обещал безопасность, обещал бросить пить, обещал быть нормальным, а потом снова приносил в дом хаос, страх и ложь. Он раз за разом учил меня одной и той же вещи: тем, кому положено верить, верить опасно.
Моя картина мира снова и снова рушилась. Если опасность исходит даже от человека, которому велено доверять, то где тогда вообще безопасно?
Не помню, как именно я нашла свою подругу Тасю. Помню только наш перегляд — короткий и быстрый. Мы не задавали друг другу вопросов, не искали слов, не пытались говорить. Нам обеим было понятно: оставаться здесь — значит оставаться в опасности. И мы сбежали. Взрослые дети алкоголиков хорошо понимают друг друга в горе.
Денег не было. Лагерь в Подмосковье, сеть электричек, пересадки, длинные платформы, холодные лавки, лица людей, которым до нас не было никакого дела. Мы шли пешком там, где не знали дороги, и ехали там, где удавалось пролезть. Я запомнила этот путь как длинный коридор между «до» и «после». Как будто ехала не домой, а в новую версию себя, которую тогда еще не понимала. Что-то во мне уже сломалось, а что-то только начинало ломаться. Вернувшись домой, я поднялась на свой этаж и позвонила в дверь.
Внутри меня жила детская надежда, такая наивная и такая отчаянная, что вспоминать горько. Я думала: мама откроет, увидит меня и скажет то, что говорят нормальные мамы. «Господи, что случилось?»
«Иди сюда».
«Ты дома».
«Ты в безопасности».
Обнимет. Нальёт чай. Укроет пледом. Скажет: «Я рядом».
Мне хотелось верить: самое страшное позади. Если смогу дойти до своей двери, меня подхватят. Существует место, где мне наконец разрешат побыть испуганной пятнадцатилетней девочкой. И я держалась за эту фантазию, как за поручень в автобусе, который вот-вот занесёт на повороте.
Мама открыла дверь резко и тут же от неожиданности захлопнула её перед моим лицом. Она сделала это не со злостью, скорее с паникой. Словно я принесла в квартиру не беду, а позор, который сейчас войдёт и разляжется на ее ковре.
Я осталась в подъезде одна и снова замерла. Потому что, как бы ни пах твой дом скандалами и водкой, в детской голове он все равно должен быть местом, где тебя принимают.
Потом мама все-таки открыла. И дальше случилось то, что окончательно приклеило к моей коже стыд: она собрала женский консилиум. Она всегда так делала. Созывала соседок, родственниц, каких-то «мудрых» женщин, которые знают жизнь и умеют выносить вердикты за чашкой чая. Наш семейный театр любил коллективную экспертизу. В театре МаПы всегда есть хор из сердобольных родственников и друзей — он комментирует, осуждает, оправдывает и расставляет моральные таблички.
Мне пришлось рассказывать. Ещё раз. Снова. Перед чужими глазами, которые разглядывали меня, как вещь, принесённую на оценку: испорчена или ещё можно починить? Это было унизительно до физической тошноты. Я не хотела говорить. Я хотела, чтобы меня просто защитили. Но поддержка не была базовой настройкой нашей системы. Базовой была другая: «А ты точно не сама?..» И вот стою я, пятнадцатилетняя, и пытаюсь объяснить свой опыт так, чтобы меня не сделали виноватой. Потому что в деструктивных семьях проще обвинить девочку, чем признать, что взрослый мужчина совершил преступление. Проще назвать насилие ритуалом, чем вынести из дома правду. Проще придумать мистическую причину, чем посмотреть в лицо реальности.
В итоге консилиум постановил: он всё сделал правильно. Мол, на мне какой-то семейный венец безбрачия, порча, тяжёлая женская судьба, и он героически этот венец снял. Это не насилие, а помощь. Не чужая вина, а моя «особая участь».
Звучит дико, но тогда я им поверила. И поверила не потому, что была глупой. А потому, что ребёнок почти всегда доверяет взрослым больше, чем себе. Особенно если всю жизнь его учили сомневаться в собственных ощущениях.
Если тебе годами показывают, что правда находится не внутри тебя, а снаружи — у мамы, у папы, у родственников, у «мудрых людей», у тех, кто старше и громче, — ты начинаешь отрывать себя от самого же себя. Перестаёшь верить телу. Перестаёшь верить ужасу. Перестаёшь верить тому, что чувствуешь.
И когда целая группа взрослых говорит тебе: «Это не насилие, это помощь», — у тебя не хватает внутренней опоры сказать: «Нет, я знаю, что со мной произошло в действительности».
Кстати, на следующий год родители отправили меня в этот же лагерь, к этому же тренеру. И это был месяц парализующего страха без права сбежать. Месяц, в котором мне фактически сказали самое страшное: «С тобой можно по-разному. И мы всё равно отвезём тебя туда же. Мы всё понимаем, но твой ужас для нас менее важен, чем наша привычка не смотреть правде в глаза».
Думаю, именно в тот период во мне и закрепился окончательный вывод, который потом много лет жил внутри как приговор: меня никто не любит. Ведь если бы любили, защитили бы. Поверили бы и не вернули бы туда, где страшно.
В итоге моя психика сделала то, что умеет делать лучше всего в травме, — не стала спорить с этим выводом, а начала к нему приспосабливаться. Хорошо. Раз меня никто не любит, тогда я стану такой, чтобы полюбили. Я заслужу любовь. Добуду. Отработаю. Вымолю. Выхлопочу. И у вас не останется ни единого шанса меня не выбрать.
В оформлении материала использован коллаж Лизы Стрельцовой
