Колонка психолога Марии Потудиной
Есть потеря, о которой не принято говорить. Формально никто не умер. Твой ребёнок жив, здоров, сидит напротив за завтраком. Но того малыша с пухлыми пальчиками, кудряшками, щёчками и его особенным смехом больше нет. Он ушёл и не вернётся: left, gone. Сначала это ощущается как тревожное напряжение, а потом разливается внутри болью и настоящим горем.
Парадокс родительства. Ты рожаешь абсолютно беспомощное существо и все свои силы вкладываешь, чтобы сделать его сильным, независимым, умным, умелым. Вы врастаете в друг друга, вплетаетесь окситоцином, совместным опытом и любовью.
А затем тебе необходимо вырвать его и оттолкнуть эту лодку в абсолютно неизвестный, хаотический где-то чудовищный мир. Мир, в котором ты уже ничего не можешь сделать. Ты уже не поймаешь его за ручку и не скажешь: «Нет, не суй пальчики в розетку». Ты не схватишь его в охапку перед красным светом, объясняя, что нельзя, переходить надо только на зелёный. Ты отпускаешь эту лодку, она уходит за горизонт, и ты не знаешь, что с ним там будет происходить. Точнее, может, даже и знаешь, и тебе это знание совсем не нравится.
Я вдруг поняла всех женщин, которые бегут рожать второго, третьего, иногда четвёртого ребёнка. Я вдруг поняла эту тягу к младенцам. Я вдруг поняла желание завести собаку (хоть как-то).
Я думаю, будь я мужчиной, я бы уже немедленно пошла и кого-нибудь зачала. А может быть, вообще только и делала бы, что зачинала детей. Потому что отрывать больно. Это ощущается огромной раной внутри.
И ещё одна специфика: этот разрыв ты инициируешь сам. Именно ты здесь всё ещё взрослый. Именно ты всё ещё взрослый, и это твоя задача — не поглотить ребёнка, не зарубить на корню желание изучать мир, а помочь вырвать его из себя и отпустить. Не окружить его паутиной заботы (или контроля?) до его 40 лет, только чтобы не проживать эту боль расставания. Забота под видом добра, но забота эта о себе.
И я уже понимаю тех матерей и тех родителей, которые создают в семье всё более и более комфортные условия, где гиперконтроль называется уютным словом «забота», уютными словами «семейная близость», где находятся новые и новые причины, почему не отпускать или чем заменить: собака, кошка, ещё один ребёнок. Мне вдруг стало это понятно и видно. Потому что, конечно же, мы будем избегать этой боли, конечно же, мы будем пытаться от неё увернуться: она совершенно невыносима. И при этом неизбежна.
На днях я услышала в голосе и увидела в глазах своей 15-летней дочери, почувствовала буквально всем нутром, всем своим телом эту жажду. Жажду познавать мир, жажду узнать, что там, за этой полоской, смыкающей небо и землю, за горизонтом. Эту почти звериную уверенность в собственном бессмертии и одновременно желание узнать, что мне приготовил мир, с абсолютной уверенностью, что мир приготовил что-то классное. Я учуяла это и поняла, что сопротивление бесполезно. Я помню эту же силу внутри себя. Она неостановима.
Удивительная штука ещё в том, что ты идёшь по родительству с уверениями от социума, что дети вырастут и станет проще. Вот он пойдёт — станет проще, он заговорит — станет проще, он начнёт ездить в школу — станет проще, он начнёт сам за собой убирать — станет проще, и так далее, и так далее.
И вот, наконец, наступает этот момент полной отдельности, самостоятельности. И он, оказывается, выглядит не как счастье, облегчение, радость и торжество, где ты, наконец, выполнил, блин, свой родительский долг, наконец-то вырастил это существо. И последняя твоя задача выглядит так, будто тебе оторвали ногу, поставили туда протез и говорят: «Ну а теперь гуляй в удовольствие, скачи, дорогая, ты полностью свободна!» И ты смотришь на этот протез и думаешь: «А как я на нём могу скакать? У меня течёт кровь, и это абсолютно не то и не так, как я предполагала».
Подруга вчера спросила меня: «Как ты отличаешь горе от тревоги?» О, я отличаю! Я очень хорошо отличаю. Тревога — это птица, бьющаяся в клетке. Она бьётся, бьётся, бьётся, бьётся, и, в конце концов, ты можешь её успокоить, потому что это твоя тревога, родительская тревога. Ты можешь подышать по квадрату, ты можешь сходить в терапию, ты можешь поделиться своими тревогами с родителями, получить поддержку.
Горе — это другое. Горе — это быть на Луне в одиночестве, потому что некому предъявить претензию. Ты победил: ребёнок вырос, он стал полностью самостоятельным, он в тебе не нуждается. Тебе больно?
О, ничего, и это пройдёт.
В оформлении материала использован коллаж Лизы Стрельцовой
