Разбираемся с делом о насилии над детьми, которое потрясло Францию и весь мир
Весной 2017 года семья шестилетней девочки сообщила полиции о действиях французского хирурга Жоэля Ле Скуарнека. Спустя девять лет началось ещё одно расследование о 50 предполагаемых эпизодах в отношении 48 человек. На примере этого дела мы показываем, что происходит после сообщения о насилии и почему путь к суду нельзя свести к совету «просто обратиться в полицию».
В тексте упоминается сексуализированное насилие над детьми. Мы не описываем его подробности.
В апреле 2017 года девочка рассказала родителям о действиях своего соседа — хирурга Жоэля Ле Скуарнека. Семья обратилась в полицию. 2 мая врача задержали, а при обыске нашли дневники и цифровые материалы с данными сотен людей.
Первый процесс состоялся в 2020 году. Ле Скуарнека приговорили к 15 годам заключения за преступления против четырёх детей, включая эту самую девочку. Следователи тем временем сопоставляли записи с больничными архивами.
На втором, основном процессе, рассматривали обвинения в преступлениях против 299 человек. Заседания шли с 24 февраля по 28 мая 2025 года.
Ле Скуарнека признали виновным в 111 изнасилованиях и 188 сексуализированных нападениях и назначили 20 лет заключения — максимальное наказание по этим обвинениям.
Но и этот приговор не завершил дело. 19 августа 2026 года прокуратура Лорьяна объявила о новом расследовании: следствию предстоит проверить 10 предполагаемых изнасилований и 40 сексуализированных нападений в отношении 48 человек в 1987–2017 годах.
Во многих эпизодах следователи сами разыскивали бывших пациентов хирурга. Некоторые только от них узнали, что с ними могло произойти в детстве. Для людей, чьи истории вошли в материалы дела, происходящее не сводилось к отдельным новостным поводам.
Рассказ о насилии — это процесс
Когда человек рассказывает о сексуализированном насилии спустя месяцы или годы, его нередко спрашивают: «Почему вы не рассказали раньше?» или «Почему не обратились в полицию?». В этих вопросах заложено представление о том, что человек сразу распознаёт насилие, рассказывает близким, получает помощь и подаёт заявление.
Исследователи описывают рассказ о насилии как процесс. Ребёнок может сообщить лишь часть случившегося, говорить о страхе или дискомфорте и не понимать значения своих слов. После первой попытки он может надолго замолчать, а рассказ — не привести к обращению в полицию.
Авторы систематического обзора 2024 года проанализировали 27 исследований. Среди факторов, которые могут быть связаны с рассказом ребёнка, — возраст и развитие, отношения с человеком, который причинил вред, обстановка в семье, поддержка близкого взрослого и социальные нормы. При этом результаты исследований нередко расходились: единого сценария не существует.
У ребёнка зачастую нет сформированных представлений о сексуальности и границах собственного тела, чтобы классифицировать действия взрослого как насилие и вовремя распознать, что происходит что-то неправильное.
Сергей также говорит, что дети могут ощущать телесный дискомфорт, но не понимать его причину, тревожиться и путаться в происходящем.
По словам Мухина, особенно трудно рассказать, если насилие совершает значимый взрослый — например, родственник, преподаватель или врач. Ребёнок может опасаться, что окружающие поверят человеку, который пользуется доверием семьи, профессиональным авторитетом или хорошей репутацией. Такой взрослый может называть происходящее тайной, «особой игрой» или проявлением любви, внушать чувство вины либо угрожать.
«У взрослых обычно больше возможностей самостоятельно выбирать, кому рассказать и к кому обратиться за поддержкой, но это не означает, что принять такое решение им легко», — говорит Сергей Мухин. Взрослый тоже может бояться недоверия, осуждения и последствий для семьи или работы. Спустя годы он может иначе оценить то, что в детстве воспринимал как игру, медицинскую необходимость или секрет.
Осознание произошедшего, рассказ близкому человеку, обращение за помощью и заявление в полицию — это разные шаги, между которыми может пройти много времени. Поздний рассказ сам по себе не подтверждает и не опровергает обвинение: обстоятельства оценивают по совокупности доказательств, а не по представлению о «правильном» поведении пострадавшего человека.
«Вопрос „почему вы не сообщили раньше?“ сам по себе может звучать как обвинение, даже если человек, который его задаёт, не вкладывает в него такого смысла», — отмечает Мухин. По его словам, бережнее спросить: «Что помогло вам решиться рассказать сейчас?».
Почему медицинский контекст делает распознавание ещё сложнее
Во время медицинской процедуры привычные правила обращения с телом меняются: пациента могут попросить раздеться, лечь определённым образом, не двигаться или потерпеть неприятные ощущения. Ребёнку трудно понять, где заканчиваются необходимые действия врача и начинается нарушение границ.
Врач для ребёнка (да и для взрослого, хоть и в меньшей степени) — это тот же авторитет в белом халате, чьи действия, разумеется, правильные и необходимые для здоровья. Человек настроен на то, что медицинские манипуляции могут быть неприятными или болезненными, поэтому граница между лечением и насилием может размываться, вынуждая терпеть недопустимые прикосновения и считать их необходимостью.
У ребёнка к этому добавляется зависимость от взрослых, которые решают, как будет проходить процедура. Поэтому недопустимые действия легко принять за часть лечения.
Как следствие нашло тех, кто не обращался в полицию
Записи, которые нашли у Ле Скуарнека, стали отправной точкой, но не готовым уголовным делом. Следователи сверяли имена и даты с больничными архивами, проверяли, лечился ли человек в больнице и работал ли там тогда Ле Скуарнек, а затем разыскивали бывших пациентов.
Так привычная последовательность перевернулась: расследование шло не от рассказа человека к доказательствам, а от документов — к людям. Для некоторых контакт с полицией стал первым известием о том, что с ними могло произойти в детстве. Многие тогда были маленькими детьми, некоторые находились под действием анестезии или седации. Кто-то помнил отдельные обстоятельства, но не понимал их значения.
Не все предполагаемые эпизоды дошли до суда: для некоторых истёк срок давности, по другим — следствие не нашло достаточных оснований для передачи в суд. Это не значит, что суд рассмотрел эти эпизоды и установил, что их не было. Истечение срока давности, решение не передавать эпизод в суд и оправдательный приговор — разные юридические результаты.
Почему приговор 2005 года не остановил врача
2005 год. Ле Скуарнека признали виновным в ввозе и хранении изображений сексуализированного насилия над детьми и назначили четыре месяца лишения свободы условно. Суд не обязал его проходить лечение и не запретил работать врачом.
2006–2008 годы. Отделение Ордена врачей в Финистере узнало о приговоре в 2006 году и уведомило органы здравоохранения, но не начало дисциплинарное производство. В 2008-м информацию получил Национальный совет Ордена и передал её отделению в Приморской Шаранте, куда врач переходил работать. Ле Скуарнека зарегистрировали и там.
Ле Скуарнек продолжал работать до задержания в 2017-м. Из Ордена врачей его исключили только в 2021 году, уже после начала первого процесса.
Что пришлось пройти людям, которых разыскало следствие
Людей находили на разных этапах, поэтому не все ждали основного приговора восемь лет. Но для многих контакт с полицией становился началом новой тяжёлой процедуры: им предстояло решить, хотят ли они знакомиться с найденными записями, давать показания, проходить экспертизы и участвовать в уголовном процессе как гражданская сторона (partie civile).
По данным Le Monde, жандармы по всей Франции вызывали бывших пациентов Ле Скуарнека на беседу, не объясняя причину. Для таких встреч использовали один и тот же опросник из 13 коротких вопросов — например, о госпитализациях в детстве и трудностях в интимной жизни. После опроса людям предлагали прочитать, что Ле Скуарнек написал о них в дневнике. Психолога рядом не было, а жандармы не всегда имели специальную подготовку. Около 90% людей, которых разыскало следствие, не помнили описанных событий.
Психолог Жан Кудре, который проводил экспертизы некоторых пострадавших, назвал этот опыт «травмой раскрытия». Одни хотели прочитать все записи, другие отказывались; кого-то известие потрясло, кому-то принесло облегчение, потому что подтвердило отдельные воспоминания.
На этот опыт влияло не только содержание записей, но и то, как было устроено расследование. Дополнительный вред, возникающий из-за реакции окружающих и институтов, называют вторичной виктимизацией. В систематическом обзоре 22 исследований о помощи в первые 72 часа после сообщения о недавнем сексуализированном насилии над ребёнком разрозненная работа служб была связана с дополнительной нагрузкой на семьи, а согласованную помощь они оценивали лучше.
В многолетних делах к этой нагрузке добавляются повторные опросы и экспертизы, нехватка информации, переносы и ожидание суда. Директива ЕС о правах потерпевших требует оценивать индивидуальные потребности потерпевших, предоставлять им поддержку и снижать риск вторичной виктимизации.
Что говорили обвинение, защита и представители пострадавших
В мае 2025 года представитель государственного обвинения Стефан Келленбергер попросил назначить максимально возможные 20 лет заключения и меры контроля после освобождения. Он говорил и о провалах институтов: «Должен ли был Жоэль Ле Скуарнек оказаться на скамье подсудимых один?».
После того как Ле Скуарнек признал все предъявленные обвинения, его адвокаты Максим Тессье и Тибо Курзава призывали суд поверить в искренность подсудимого. Тессье говорил о «репаративном правосудии для пострадавших, общества и Жоэля Ле Скуарнека» (так защита называла подход, который должен учитывать причинённый вред, интересы общества и возможность исправления осуждённого). Признание всех обвинений адвокаты представляли как аргумент против самых строгих мер после отбытия срока.
Представители пострадавших указывали, что французская уголовная процедура не рассчитана на дело такого масштаба, а при сотнях эпизодов максимальный срок оставался тем же. Участвовавшая в процессе как гражданская сторона, ассоциация L’Enfant Bleu предложила ввести отдельную квалификацию для серийных изнасилований и увеличить максимальный срок до 30 лет.
Что произошло после приговора
После приговора Национальный совет Ордена врачей, который участвовал в процессе как гражданская сторона, признал сбои в контроле за работой Ле Скуарнека и недостатки собственного надзора. Совет предложил систематически проверять бюллетень № 2 реестра судимостей (B2) и FIJAISV — реестр людей, которых привлекли к уголовной ответственности за сексуализированное насилие и другие насильственные преступления.
Но это признание не ответило на вопрос, кто именно отвечал за принятые решения. В январе 2026 года L’Enfant Bleu подала дисциплинарные жалобы на трёх бывших руководителей отделения Ордена в Финистере. Ассоциация утверждает, что отделение знало о приговоре 2005 года, но не начало разбирательство. Это позиция заявителя, а не вывод дисциплинарного органа.
В апреле 2026 года две комиссии Национального собрания создали совместную парламентскую миссию. Она изучает реакцию профессиональных органов на сигналы, обмен информацией между правосудием, медицинскими учреждениями и надзорными ведомствами, а также нормы о серийных преступлениях.
Параллельно правительство внесло законопроект о защите детей. Он расширяет проверки судебного прошлого тех, кто работает с несовершеннолетними и уязвимыми взрослыми, и предусматривает их регулярное повторение. Национальное собрание приняло документ в первом чтении 21 июля 2026 года и передало его в Сенат. В сентябре 2026 года законопроект ещё не стал законом.
Если ребёнок рассказал вам о насилии
Постарайтесь говорить спокойно и скажите прямо: «Я тебе верю. Это не твоя вина. Я рядом». Слушайте ребёнка, но не превращайте разговор в допрос: не требуйте полной хронологии, не задавайте наводящих вопросов и не просите повторять подробности.
Не оставляйте ребёнка наедине с человеком, который мог причинить ему вред. Объясните, что вы будете делать дальше и зачем. Если ребёнок в непосредственной опасности или нуждается в срочной медицинской помощи, обратитесь в экстренную службу.
Заявление было необходимо и стало только началом
Обращение семьи в полицию привело к задержанию врача, открыло следствию доступ к его записям и помогло выявить масштаб преступлений.
Между первым заявлением и основным приговором прошло восемь лет.
Следователи изучали тысячи страниц записей, сопоставляли их с больничными архивами и разыскивали бывших пациентов. Для тех, кого находило следствие, путь начинался в разное время: некоторые впервые узнавали о возможном насилии, решали, читать ли дневниковые записи, давали показания, проходили экспертизы и ждали суда.
И основной приговор не завершил дело. После него некоторые пострадавшие продолжили добиваться компенсаций и признания дополнительного вреда, были поданы дисциплинарные жалобы, начала работу парламентская миссия. В августе 2026 года следствие приступило к проверке ещё 50 предполагаемых эпизодов.
Ребёнок, который пошёл в первый класс осенью 2017-го, к лету 2026 года уже успел закончить девятый. Столько времени прошло с первого заявления, и дело всё ещё не закончено.
В оформлении материала использован коллаж Александра Сербиненко
